О фестивальных спектаклях

«ВДРЕБЕЗГИ»: театр для детей и молодежи «Малый» (Великий Новгород)

Небѣсный лiтературный салонъ
«Сохрани мою речь навсегда...»
Осип Мандельштам
В сценографии Игоря Семенова цветовая гамма включает «целые» тона, без оттенков: три облака цветов заката — красного и оранжевого — выстроились над сценой в истинно супрематическую композицию. Костюмы актеров не имеют иных цветов, кроме черного и белого. Торжествует аскетический абсолют цвета, манифестированный Малевичем.
И команде спектакля «Вдребезги!» — режиссеру Надежде Алексеевой и пяти актерам — большего и не требуется. Они сочинили спектакль, который нужно не только видеть, но и слышать. Что видеть? Динамику, обусловленную стремительным движением линий геометрических фигур: ни одной подчеркнуто живописной, статичной, «картинной» мизансцены в спектакле нет. Что слышать? Красивые известные стихи, но не только: претворяется в жизнь сложнейшая звуковая партитура, куда входит использование сцены и виолончельной деки в качестве перкуссионных инструментов, атональные виолончельные партии (Пендерецкий бы не постеснялся) — все это служит аккомпанементом стихам.
Аккомпанементом, но не фоном, который превращает происходящее в мелодекламацию! Например, актер Алексей Коршунов почти пропел стихотворение Гумилева «Жираф»: в его исполнении не было звуковысотного интонирования по нотам, но была явная свинговая ритмическая организация. Наконец, партитура включает исполнение футуристической звукописи (главным образом актрисой Мариной Вихровой, отвечающей за виолончель) и имитацию звуков поезда при помощи свистка, стуков по деке виолончели и дроби туфель для степа.
Главный вопрос: кого играют актеры? Можно усмотреть какое-то внешнее сходство артистов с поэтами Серебряного века. Высокий стройный Андрей Данилов большей частью в силу природной внешности похож на Даниила Хармса — щеки впалые, контуры лица удлиненные. В игривом образе актрисы Кристины Машевской угадывались Тэффи и Цветаева одновременно — обе всю жизнь оставались девочками-идеалистками со своими страстями и добродетелями, мотивы которых нам сложно понять, но которые присущи всем...
Но вот все это не то. Актеры не играют поэтов. Их реплики — это стихи и только стихи. Вопрос в предыдущем абзаце, таким образом, требует правки: что играют актеры? Думается, что не людей. Каждый из них был в своей игре воплощением чувства, эмоции, образности исполняемого стихотворения, но он не играл человека, который исполняет стихи. Все говорит о том, что связь героя со стихотворением происходит без какого-либо опосредования. Возникает вопрос: может, актеры — это просто чтецы? Я говорю: нет! Новый вопрос: тогда, может быть, актеры играют текст? Я говорю: нет! Потому что это абсолютно то же самое, что и работа чтеца.
Теперь я должен на полном серьезе удариться в настоящую мистику. По-моему, актеры из плоти и крови становятся нематериальной составляющей читаемого текста: они воплощаются в тексты своих стихотворений — не лирических героев, не персонажей, не конкретных образов, но в настроение, в эмоцию, в смысл, доведенный до самых широких оснований. И этому служит все: и сценография, и сложная звуковая партитура.
И вот совокупностью нематериальной подоплеки стихотворений режиссеры и актеры определили для себя понятия души и духа и...сыграли это. Жанр спектакля обозначен как «поэзия в изгнании». Так вот, оказывается, изгнать можно не только человека: искусство, не понимаемое в материальном мире, вынуждено уходить в эмпиреи, в область чистого искусства ради искусства. Здесь нет автора, здесь есть именно его душа в каждом творении. Душа-творение и говорит сама о себе с нами и с другими душами-творениями. Если есть на небесах свои литературные клубы, то в них говорят именно эти незримые создания, сотканные из чувств и смыслов.
Наконец, я подошел к названию спектакля: «Вдребезги!». Оно, на мой взгляд, определено не только внешней стилизацией публичного творчества футуристов, требующего краткости и восклицания, дающих пощечину общественному вкусу. Не авторы были едины, но их Дух был един. Не авторы расходились, но Дух раскалывался, и осколки его, становясь самостоятельными, оставались наедине с собой. Актеры говорят не друг с другом — они говорят в зал, но души, ими сыгранные, ведут нескончаемый диалог.
Так же общались в тяжелые времена души Мандельштама и Ахматовой. В 1931 году Мандельштам написал:
«Сохрани мою речь навсегда...»
Эти слова говорил не человек, но его устами — вся русская литература, ее великий Серебряный век. Спустя десять лет Ахматова ответила:
«И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое Русское Слово!».
Этот спектакль был настоящим актом незабвения.

Игорь Шоленко
Интервью с режиссёром Надеждой Алексеевой, художественным руководителем театра для детей и молодёжи «Малый». Великий Новгород, Россия
Видео Арсения Куликова

Действующие лица

Спектакль «ВДРЕБЕЗГИ» Театра для детей и молодежи «Малый» (Великий Новгород) — самый будоражащий и сюрреалистичный во всей фестивальной программе.
Он порожден непростой стихией поэзии Серебряного века.
Ни на что не похожее содержание продиктовало форму — звучную, яркую, абсурдную, условную.
Актеры (засл. артистка России Любовь Злобина, Андрей Данилов, Кристина Машевская, Алексей Коршунов, Марина Вихрова) вышли на сцену с белыми неподвижными лицами, будто потерявшими выражение. И лишь только глаза танцевали удивление, любовь, жалость, боль, протест. Эти артисты явно из тех, кто «отдается грозово», «ненавидит свет однообразных звезд», может найти выход «из досок водяного плен» к «моему живому раю».
В сценическом мире царствовала виолончель, помогающая наладить резкость, и свисток, напротив, ломающий жуткой какофонией вдруг нечаянно возникшую гармонию.
Спектакль походил на пантомиму души. Слово, мысль, звук словно рождались от движения, скрипа, удара, дрожания струн.
Стихотворения были разбавлены яркой прозрачностью цветного стекла, распевностью безразличия.
Настороженность действий переходила в безудержность страсти. Условность становилась над реальностью.
Каждый контраст, каждый режиссерский прием громом отражался от стен, пола, потолка, и только после этого бил молнией в зал.
Постановщик Надежда Алексеева собрала для своей мозаики камушки разного цвета, с острыми как бритва и аккуратно закругленными краями. Все они, объединенные высоким пониманием творчества, сплели душу большой картины, в которой и могильный холод, и острый вкус жизни.
Особо следует выделить пластику. Жесты-конвульсии, жесты-пародии, жесты-чечетка, жесты-браво, жесты-нервно подчеркивали полетность и свободу необузданного стиха Маяковского, Гумилева, Хармса, Крученых, Блока, Северянина, Тэффи, Мандельштама... Голос и тело в спектакле нередко шли параллельно. Параллельность была и у некоторых стихов. Действо звучало то как натянутый лук, то как барабанная дробь, которую выбивали «подкованные» во всех смыслах этого слова герои.
О том, что речь шла о «поэтах в изгнании», напоминала аскетичная условная сценография Игоря Семенова.
Получилось «удивительно вкусно, искристо и остро!»
Все, что делали актеры, просачивалось внутрь от удивления забывшим захлопнуть души, и потом, громоздясь там, взрывало сознание.
Это ли не то самое «вдребезги», это ли не пульс удивительного вечера.

Ольга СУДАРИКОВА

12.06.2017

Купить билет